Тася (anastgal) wrote,
Тася
anastgal

Categories:

Всё, что я знаю о лебедях. Быль про живопись

Анатолий Соколов, абстракция 2008 годЭпитафия 1

А лебедь прекрасный,
Всё шеею белой,
Тянулся напрасно,
К лебёдке несмелой.
(Автору известно значение слов "лебёдка"!)

Эпитафия 2

Не убивайте белых лебедей... искусством!


Предисловие

Жила я когда-то тихо, скромно, с верой в светлое будущее, а также и в то, что всё вокруг  именно такое, каким видится и никакое иначе. То есть, молоко, сахар и соль - белые, небо - преимущественно голубое, трава и листики на деревьях – зелёные... Ну, и, конечно, в те далёкие, наивные времена я безо всякого страха и зазрения совести могла об этом заявить вслух. Наивная была, глупая.
Но пришло время открытий, сомнений, душевных бурь...


Присловие

- И небольшая совсем очередь, - стреляя вокруг глазами, изрекла Наташа и радостно потёрла ладошки.
- Это точно, - пришлось согласиться мне. Что уж тут врать – очередь и правда была сравнительно небольшая.

На Дрезденскую мы стояли три с полтиной часа. На Американцев три без малого… А тут очередь даже не закольцевалась по-хорошему вокруг Пушкинского, а так - только в запятую недоделанную выстроилась. Выставка! Ха! Тоже мне…

- Может быть, не пойдём, неинтересная выставка, наверное, - промычала я, ещё на что-то надеясь.
- Вот ещё! Не всем, конечно, абстракционизм понятен, но мы обязательно должны это увидеть. Шедевры со всего мира Ты что? Это пропустить никак нельзя.
- Ну… раз должны, - я обречено махнула рукой и поплелась в очерединый хвост искать крайних.

Их, как обычно, было несколько, потому что на такие мероприятия принято ходить коллективами. Думаю, не потому, что так интереснее, а потому, что выстоять многочасовые бдения вокруг музея в одиночку просто невозможно. Хотя, однажды кто-то рассказал нам душераздирающую историю про любительницу живописи, которая пришла, было, одна и… исчезла… Видели, как стояла, а потом спохватились, а её уж и нету. Говорили, что заметили её, заходящую в один из подъездных туалетов… А ведь предупреждали – в одиночку не ходить – местные обыватели от чего-то крайне отрицательно относятся к людям из очереди! Предупреждали! А она пошла… Бедная…

Двигались мы с постоянной, давно опробованной скоростью – примерно двадцать человек в тридцать минут. Двигались и не роптали. В толпе мелькали знакомые лица, что было, в общем-то, приятно.

- О, Виктор Михалыч! И вы тут?!!
- А как же, Настенька, где жа мне быть-та? Здеся вся наша антилягенция! – поправляя бордовую бабочку под синим воротником белой рубашки, пробасил высокий мужчина с бакенбардами а-ля Александр Сергеевич.
- Настя! Натали! Я так рада вас видеть! Как ваше драгоценное само-чув-ствие? – тщательно артикулируя морщинистыми губами, приветствовала нас сухонькая старушка в ярко-фиолетовом парике, шляпке с хризантемой и в кружевных митенках, всегда вызывавших у меня неодолимые приступы зависти. По слухам, эти митенки целовал кто-то из Российских монархов, и были они сплетены по специальному заказу не-то бабушки, не то пра-бабушки нынешней их хозяйки. Иногда у неё в руках появлялся вдруг ещё и веер из перьев… Эх…
- Ираида Платоновна, добрый день!
- Ах, девушки!... Замечательная выставка! Я третий день прихожу. Какие полотна! Какие мастера! Ах!
Она заламывает тонкие ручки, и я пугаюсь. Ничего не могу с собой поделать. Потому что в следующий момент она может запросто рухнуть на коленки, чтобы именно из этого положения зачесть восторженной публике только что наехавший на её старческие мозги экспромт… Что-то типа:

И краскою полна природа,
И на востоке рдеет длань,
Которая венцом погоды,
Отдать спешит рассвету дань!,

или так:

Душа кричит от боли страстной,
Душа поёт, душа летит,
И тело в судороге властной,
И сердце без любви скорбит!

Вслед за этим следовало оторвать старушку от пола и прислонить к стеночке. У фантазии Ираиды Платоновны не было никаких пределов, и порой она доводила её до греха различной степени тяжести. Однажды она, в очередной раз упоённая восторгами от какого-то произведения искусства, пала перед ним ниц с таким размахом, что-то там в себе при этом повредила, и её пришлось выносить из музея на руках к машине скорой помощи. Зато с ней было весело, а за это я готова была простить милой старушке все её чудачества.


Отвлечение

Примерно за год до того, сразу по окончании восьмого класса Наташка вывезла меня на пленэр. Я удачно вписывалась в размеры её мольберта, и подруга просто не могла не воспользоваться свалившейся с неба удачей. Мольберт в тот раз, заранее замечу – в первый и последний - тащила я. Он начинался на уровне моих ушей и заканчивался где-то у коленок. Думаю, что в тот день я впервые в жизни была скорее квадратной, чем овальной. Во всяком случае, при виде сбоку.

Мы приехали в старый пионерский лагерь, в котором провели чуть не всё своё летнее детство и остановились на опушке юного прозрачного леска. Перед нами расстелалось огромное белое ромашковое поле. Цветы высокие - по грудь, росли густо, и чуть прищурившись, можно было увидеть сказочно-белое море, колыхающееся волнами под ласковым, тёплым ветерком. Шелест кое-где подсушенных под солнцем трав отдалённо напоминал шум морского прибоя.
А небо… Я, честно говоря, не люблю такое. Оно было пронзительно, нарочито, одноцветно синим и совершенно не радовало глаз хоть какой-то неровностью, хоть каким-то перепадом цвета, оттенка, хотя бы маленьким облачком…

Наталья выдвинула мольбертовые ноги, установила доску, прикнопила бумагу, разложила краски, сунула в рот деревянный кончик кисточки и прищурилась, глядя в даль.

А я принялась бродить вокруг, срывая ромашки, подбирая веточки, выдёргивая пушистые верхушки-колоски из длинных трубочек-травинок. Наглядевшись на однообразные красоты и надышавшись непривычно чистым, кружащим голову воздухом, я свернулась калачиком на покрывале и крепко уснула.
Наташка растолкала меня, когда пейзаж был готов и пришла пора собираться домой.

- Ну, как? – гордо вопросила любимая подруга и развернула меня лицом к только что законченной картине.

Я посмотрела и опешила. Ничего ЭТОГО не было! На картине махрилось серо-зелёными, грязноватыми волнами поле неузнаваемых цветов, вдали мрачно коричневел старый, корявый лесной массив, трава была странно сине-коричнево-серой, а небо… Я приоткрыла от удивления рот… Небо переливалось фиолетовыми, синими, голубыми и даже зеленовато-жёлтыми разводами и казалось - не ветер даже, а настоящий ураган беснуется вокруг. Я втянула голову в плечи и огляделась по сторонам.
Небо, как и прежде, не радовало разнообразием красок и было однотонно синим, ромашки всё ещё радостно белели под ярким солнцем, лес на том берегу был, конечно, тёмен, но всё ещё зелен…
Ничего, абсолютно ничего общего не было у натуры и у картины, с этой натуры написанной. О чем я немедленно и сообщила Наташе. Она только презрительно фыркнула и сказала фразу, которая на протяжении всей моей дальнейшей жизни объясняла мне многие непонятности, происходящие вокруг.

Наташка сказала: «Я ХУДОЖНИК И Я ТАК ВИЖУ!», сказала, как отрезала.


Злословие с картинками

Всё рано или поздно заканчивается в этой жизни, закончилась, наконец, и очередь.

Выставка размещалась слева и справа от лестницы. Перед картинами ходили люди. На мой взгляд - странные на вид, цвет и выражение глаз. Почти у всех в руках были блокнотики. Они по долгу простаивали перед полотнами и что-то записывали. Подойдя к одной из пишущих девиц без определённого возраста и цвета волос, я услышала бормотание и прислушалась. Знаю, что неприлично! Но уж очень хотелось.

«Глубина, колорит, оттенки, экспрессия, взгляд художника, цветовая гамма…» - нашёптывала она сама себе и записывала в блокнотик. Буквы и, как не покажется вам странным, некоторые слова были знакомыми, но совершенно мне непонятными в общем контексте и никак не могли быть применены к тем противным коричнево-серым кубикам, которыми так восхищалась девица. Но каждому своё - это я отлично понимала.


Марк Шагал, "Над городом"

Кто-то видит глубину в плоскости черного квадрата, кому-то нравятся летающие люди Шагала, кто-то приходит в восторг от голубого мальчика на шаре Пикассо. Или это была девочка? Вообще, мне всё равно, кто бы это ни был, но суставы-то так садистски выкручивать было зачем?

Пабло Пикассо, "Девочка на шаре"

А пляшущие человечки Матисса? Вот уж – в страшном сне такое только и приснится. Сначала с них шкуру содрали, а потом ещё и плясать заставили… Кошмар какой-то. А ещё говорят что-то о гуманности искусства!

Матисс, "Танец"

В общем, бродила я по выставке и рассматривала скорее публику, чем картины… Поддержала Ираиду Платоновну, собравшуюся уж было пасть в экстазе перед голубыми завиточками с розовыми точками и красивым названием – «Вечность», помахала Виктору Михайловичу, который сосредоточеннь грыз свою великолепную трубку перед произведением какого-то американца с подписью - "Бесконечные величины и взгляд назад" и совсем уж было заскучала, как вдруг …


Кульминация с выносом

…Лучше бы я так и не увидела того "Лебедя". Потому что он меня добил. То бишь - доконал.

Это были три небрежно брошенных ярко-оранжевых кривоватых мазка, нанесённых на неприятно-зелёный фон, явно без уважения к зрителю. Кое-где виднелись подтёки и пятнышки. Это был не лебедь, это был бред какой-то. Я поняла это окончательно, после долго изучения – не с кондачка, клянусь вам! Я подошла поближе, потом отошла подальше, потом прищурила левый глаз, не поверила ему и прищурила ещё и правый… Хоть убейте меня – не было там никакого лебедя… Или его уже пристрелили?..

Перед картиной стояла девушка. Высокая, красивая, стильная. Под ярко-синим пиджаком виднелась зелёная блуза и жёлтый галстук. Юбка была очаровательно-розовой, а сапоги потрясающе зелёными. Такими же зелёными, как и её коротко остриженные волосы. Она была неотразима, великолепна! За всю жизнь я не видела никого шикарнее.
Но, вы не поверите, я и тут сдержалась. Честное слово, сдержалась! Вот что значит хорошее воспитание - даже не хихикнула. Вдруг к ней подошёл парень. Тоже красивый, хотя и не такой – в его костюме и было то всего каких-то три скучных цвета. Парень посмотрел на девушку, потом на картину, потом снова на девушку. Он явно не мог выбрать, что лучше и, видимо, решил убить сразу двух зайцев.

- Какие краски, - не сказал, но пропел он нежно, - какая глубина…
- Вы посмотрите, как тонко подмечен изгиб шеи, - ответствовала девица, не оборачиваясь.
Я честно уставилась в картину. Мне до скрежета зубовного захотелось увидеть этот самый изгиб… Но шеи не было! Совсем! Все три мазка неровными дугами обрисовывали, скорее, спину несчастного якобы-лебедя, шеей же не пахло вовсе!

- Да. Удивительная грация, - послышался восторженный мужской голос.
- Я просто вижу, как он плывёт… - прошептала девица и вдруг резко обернулась, - что это вы смеётесь? – грозно спросила она у кого-то, стоявшего, судя по всему, прямо за моей спиной.

Я обернулась. За мной никого не было. Только лестничный бордюр. Я удивилась и всмотрелась. Указующий перст девицы обвиняюще утыкался прямёхонько в меня.

И тут только я и поняла, что смех, разрывающий храмовую выставочную тишину – мой собственный. Откуда-то вынырнула Наташка. У неё был такой уморительно-испуганный вид, что я засмеялась ещё громче. До меня уже дошло, что это надо срочно прекратить, что моё поведение абсурдно, неприлично, нетактично…, но я уже ничего не могла с собой поделать.

Смех рвался из меня громко и неудержимо. Я пыталась оставить его внутри себя и изо всех сил прикрывала ладошками рот, но он раскрывал сомкнутые губы и вырывался громким фырканьем сквозь пальцы. Брызнули слёзы, глаза щипало из-за размывающейся с ресниц туши, но я уже ничего не чувствовала, кроме плотного ядра смеха, комфортно разместившегося в животе, и теперь перекатывающегося где-то в районе пупка.

Я точно понимала уже, что, если не выпущу весь этот смех наружу, то просто лопну, лопну, так и не успев объяснить всем этим милым, умным, замечательным людям, что они ни в чём не виноваты, что я уважаю их вкус и смеюсь не над ними, вовсе не над ними… Лопну и, черт побери, всех обрызгаю, в том числе и лебедя…, ой, не могу!.. лебедя!... При мысли об этом мне совсем поплохело. Перед глазами пронеслись в один момент страшные картины: брызги - помывка – непоправимый ущерб – избиение меня-любимой по морде лица – суд – тюрьма… И стало ещё смешнее!

Два мужика в тёмных костюмах подхватил меня под руки и поволокли вниз по лестнице к выходу из музея. Я не могла сопротивляться. Только извивалась в конвульсиях непрекращающегося смеха, и им приходилось нести меня, потому что ноги вдруг отказались слушаться. Я пыталась дотянуться до пола, но только скребла носочками туфель по мраморным плитам. Мне было уже всё равно. То есть, я, конечно, пыталась совладать с собой, но ничегошеньки не выходило! И не входило.

Когда меня доволокли до двери, вокруг смеялись уже почти все. Думаю, что этот день так и остался в истории Пушкинского музея, как самый весёлый день за все годы его существования. До сих пор удивляюсь, почему они меня в психушку не сдали. Наверное, из человеколюбия. Интеллегенты, всё-таки...

Не смеялись только художники и другие специалисты. И Наташка тоже не смеялась. Но зрителей-любителей на выставках иногда бывает больше, чем профессионалов, поэтому веселилось народу гораздо больше, чем грустило.

А мне было стыдно. Это ж надо так опозориться – серость не процарапанная!


Послесловие

С тех пор прошли годы жизни и напряженной учёбы. Я читала книги, листала альбомы, ходила по музеям. Я даже научилась сдерживать эмоции.
Но, упаси вас Бог, пригласить меня на выставку абстрактного искусства. Вот уж тут я за себя не ручаюсь. Могу не выдержать и снова опозорю и себя, и всю свою семью...

Теперь, глядя на снег, молоко, сахар или соль, я ни за что не стану так вот сразу утверждать, что они белые. Сначала оглянусь вокруг, чтобы убедиться, нет ли рядом художников. На всякий случай. От греха!
Потому что ужасно не люблю, когда болят живот и скулы. А это случается со мной всякий раз, когда я смеюсь слишком много.

И, если вы об этом узнали, значит, дочитали весь этот словоблуд до самого, что ни на есть, конца, а это, в свою очередь, означает, что у вас чертовски крепкие нервы, или же вы ещё на что-то надеетесь…

ЗЫ Кстати, что такое эпитафия и чем она отличается от эпиграфа я знаю..., вернее догадываюсь, потому что быть в этой жизни в чём-то уверенным до конца противопоказано категорически.



© Copyright: Анастасия Галицкая, 2003



UPD - специально для искусствоведов и нервных троллей.

Рассказик написан на эмоциях и впечатлениях ребёнка 15-ти лет - в те годы 15 лет ещё был возрастом детским, как это теперь не покажется странным.
Ныне я совсем иначе отношусь к живописи и к некоторым из её жанров в особенности. Например, я очень полюбила совершенно не понимаемые ранее импрессионизм и сюрреализм. Ну и отдельные произведения постимпрессионизма, символизма, примитивизма, а также авангардистских течений, таких, как: модернизм, экспрессионизм, абстракционизм, фовизм, кубизм, футуризм, супрематизм, сюрреализм, поп-арт, граффити и других нравятся. :))
Я так и не смогла полюбить Пикассо и Малевича, но люблю Шагала и Матисса - из тех, чьи имена упоминаются в рассказе.

Главное на что влияет время - на отношение к тому, что нужно понимать! Это и литература, и живопись, и музыка, и скульптура...
И если я теперь и не понимаю чего-то в искусстве - то в числе прочего главное - я не понимаю тех, кто абсолютно уверен, что их вкусовые предпочтения никогда не изменятся. :))
Tags: Живопись, Мои нетленки, Моё творчество, Проза
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 29 comments