Тася (anastgal) wrote,
Тася
anastgal

Песательница устала...

Всю ночь вместо сладко поспать крутилась, как Гоголь в гробе, не к месту будь оно упомянуто.
Мне снилось, нет мне пыталось сниться, как правильно писать романы. На примере одного из ранее мною написанных.
Мне снился Джеймс Хэрриот с нимбом над головой. Он махал рукою и кричал, что я дура. Я ответствовала, что сама знаю и не пошёл бы он... Джеймс не пошёл. Он знал, как я страстно его люблю, он понимал, что посылаю не всерьёз.
Идея, вообще-то, пришла мне в голову давно. Дичайшая. Хэрриот сказал: "Ни разу и ни фига! Сделай, а потом будем смеяться вместе!". Что он имел в виду под этим "вместе"? Наверное, он меня ждёт. Там. Не хочется туда торопиться. Я даже курить со страху бросила окончательно.
Итак, мы с Джеймсом решили вставить в роман кучу всяких оторванок. Например, к тому месту, где в романе описывается некий чемодан, взять и зафигачить историю про чемоданы вообще. А в том месте, где про ёжики в сметане - рецепт этих самых ёжиков. И так по всему тексту. Сделать блочки про виадуки, американские пароходы, речку Амазонку или Мисиссипи, нудистов, лыжников, альпинистов, идиоток, нимфоманок, сказки, фантастику, Грузию, булемию, импортное кино, манию преследования, изнасилование, бег по пересечённой местности, ревность, дефлорацию и так далее. Бо про всё это в романе есть. Но вскользь, мимолётом, незаметно. А надо, чтобы с научными выкладками и отдельными историями из жизни.

Вот. Да. Я уже раз десять переписала начало романа, который решила назвать эпатажно "История двух чемоданов и одной дефлорации с подскоком и тремя реверансами". Правда, я здорово придумала?!

Так. А вот теперь я ОЧЕНЬ прошу всех, у кого есть на то мужество, доброта и всякие другие замечательные качества, взять и прочитать первую главу (всего-то 20.000 знаков) и сказать мне, что это гавно, отстой, бред очень сивой кобылы и не запихнуть ли мне это себе в жопу. И всякое такое. Потому что я устала. Дико устала. Не надо говорить, что это написано наивным языком и это надо переделать. Лилька моя может жить либо в этом стиле, либо никак.

            Лилька тряслась в электричке вот уже два часа. И злилась. Страшно злилась. Первым делом, конечно, на себя саму. Но и матери родной периодически доставалось – не без этого.

А как было не злиться, если вся эта затея с самого начала обещала стать очередным разочарованием? Так не хотелось уезжать из Москвы, ужас просто как не хотелось. Но матери Лилькино «великое сидение» в родном дому казалось вопиюще бессмысленным, а каникулы – проходящими зря. Ну, а что по этому поводу думала Лилька - никто не интересовался... Вот ещё глупости! Всему семейству и так ясно, что Лильку просто необходимо выпихнуть на какие-нибудь просторы. Чтобы двигалась больше, а думала меньше.

 Маму Лилька очень любила. И папу. И старшего брата Сашку, который уже отчаялся пристроить её в хорошие руки одного из своих приятелей. Приятели Лильке не нравились категорически. Они не желали разделять её пристрастий: не любили стрелять из пистолетов, ружей и рогаток, не понимали зачем читать сказки, считали глупым занятием катание на качелях и сидение у тихой речки на бережке. Приятели вечно тянули руки, куда их не просили и пялились на Лилькину грудь.

Петя Решетов постоянно бубнил что-то бессмысленное про кванты, которые в физике, и забывал подать ей руку, когда они вылезали из трамвая. Синицын считал необходимым просвещать Лильку в эротическом плане и приносил Playboy, чтобы полистать вдвоём и хором. Синицын был толстым коротышкой, и Лильке казалось, что брат решил познакомить их только потому, что толстой была и она сама. Поэтому Синицын отпал сразу. Но ведь обижать несчастного не хотелось, и Лилька целых два месяца таскалась за ним по тёмным закоулкам многочисленных московских парков и скверов, где толстяку было особенно комфортно. Потом в пухлявого Синицына неожиданно влюбилась Наташка, и Лилька вздохнула с облегчением – своей подруге она поклялась быть за это благодарной до самой смерти. Синицын сопротивлялся недолго и был благополучно передан из рук в руки в торжественной обстановке. Никаких побочных явлений, которые вполне мог устроить брат, не состоялось.

Но, как тут же выяснилось, только потому, что уже был подобран очередной кавалер. Бррр! Этот являл миру такую вопиющую ходобу, что Лильке было стыдно выходить с ним на улицу – казалось, что всем смешно смотреть на их парочку. Журавль и пингвин. Просто ужас.

 Тут-то и подвернулась горящая путёвка в мамином профкоме. Лилька сперва сопротивлялась: ей было бы лучше отсидеться дома - в городе, в беседах с Наташкой, закопавшись в любимых книгах… Но мама была настойчива. Уж очень ей хотелось отправить Лильку в какой-нибудь поход. Конечно, за счастьем, а то как же.

Лучше встретиться с паровозом без стоп-крана, чем нарываться на объяснения с мамочкой, у которой, кстати, стоп-крана тоже не было. Как и у того паровоза. Мамочка громогласно объявила, что только там, где кормить будут плохо и даже очень плохо, и где заняться, кроме как плаваньем, будет нечем  - только там Лилёк, наконец-то, похудеет.

Ужасно мамочку  заботила Лилькина полнота… Просто житья не давала! Сама-то она стройна, как юный тополь, а Лилька… Лилька не удалась и своим видом сильно портит семейный имидж. Всё это Лильке высказывалось не единожды. Конечно, из самых лучших побуждений – чтобы заставить её сесть на очередную диету или заняться бегом с препятствиями по пересечённой местности ближайшего скверика. А Лилька особенно и не возражала: на диетах сиживала исправно и даже скидывала порой по нескольку килограмм. А вот бегать… Это – нет, бегать Лилька заставить себя никак не могла – отвлекалась, увлекалась, принималась собирать листочки-листики-цветочки или красться за белочками и всякими рептилиями, которых обожала страстно.

 И вот теперь, с путёвкой в пансионат «Окские дали» и с тяжеленным, неизвестно чем набитым чемоданом, Лилька  в эти самые дали ехала и ругалась на чем свет стоит. Естественно про себя. Вслух ругаться Лилька не умела и считала это совершенно неприличным. Ну, а внутри… Почему бы и нет? Лилька давно поняла, что выразить какими-то другими словами некоторые свои мысли более экспрессивно она просто не может.

Если бы все эти слова услышала её любимая мама… Но их, к счастью, не слышал никто. И Лилька, периодически хмуря бровки-пшенички, и зло шевеля губами, посылала гадкую путёвку на три буквы. Затем в пять. Потом вдруг переключалась на чемодан и заодно костерила на чём свет стоит несуществующую чемоданову мать.

Она уже вдоволь натерпелась с этим монстром, советского ещё происхождения, пока волокла его - сначала до трамвая, а потом от трамвая к электричке через какие-то ступеньки-бордюры-мосты-виадуки, по крутым железным лестницам. Уже сев в электричку, Лилька серьёзно задумалась, а  не стоит ли выкинуть половину запихнутых мамочкой в чемодан вещей… Но одумалась. Чего-чего, а этого её мать не пережила бы точно. Лилька догадывалась, что в чемодане таятся вещи на все случаи жизни, возможно, даже на лютую стужу. Лилька принялась страдать о том, как поедет обратно…

К тому времени, когда электричка остановилась на нужной станции, Лилька напрочь отсидела свой «мускулюс максимум» и мечтала только о том, чтобы поскорее размяться.

Она вышла на перрон и принялась расспрашивать всех встречных и поперечных, как ей добраться до речного вокзала. Встречные-поперечные отмахивались, и до Лильки, наконец, дошло, что они и сами люди не местные. Ловя на себе сочувствующие взгляды, несчастная доволокла своего личного монстра до привокзальной площади, дабы поймать там такси, но немедленно обнаружила, что опоздала. Все машины разъехались, а грузовик, набитый всяким хламом, из которого ей подмигивал поочерёдно обоими глазами какой-то старпёр, явно не мог утолить её печалей.

Надо было идти к трамвайной остановке. «Ну, и видик у меня сейчас, наверное!» - раздражённо думала Лилька. – Один здоровый монстр другого тащит!» Мученица потащилась к трамваю, и, благополучно в него вскарабкавшись, вскоре уже была около речного вокзала.

 Вскоре объявили приход рейсового катера. Или парохода. Может быть, даже  колёсного. Во всяком случае, выглядел он так устрашающе облезло, что вполне мог оказаться тем самым американским подарком, о котором Лилька читала в киноэнциклопедии  в главе «Волга-Волга». Конечно, тут же взыграло любопытство и ей захотелось осмотреть чудовище сзади, чтобы убедиться в отсутствие колёс, но трап уже подали и все посторонние мысли сразу вылетели из головы. Лилька испугалась.

 Трап представлял нечто ужасное длинной метра два. Одним словом, это был не трап вовсе, а хлипкая на вид доска шириной от силы с Лилькин чемодан. Лилькино сердце почти остановилось, на лбу тут же выступила холодная испарина, руки задрожали, и ей пришлось сделать усилие, чтобы не уронить тяжкую ношу и не упасть самой. Господи, как же она боялась высоты! Любой, даже самой маленькой. И лестниц без перил, и железнодорожных виадуков зимой, и… Да-да-да – и трапов, нависающих над бездонными пропастями.

Вон он! Подвиг, который требовалось совершить во имя будущего. Пусть это будущее не сулит ничего хорошего, но она же обещала маме! Лилька крепко стиснула зубы и бесстрашно направилась к трапу.  И остановилась, не в силах сделать следующий шаг. С борта кто-то протянул руку, но дотянуться до неё она никак не могла. Рука приблизилась. Естественно, вместе с её обладателем. Но Лилька видела только спасительную ладонь. Доверчиво за неё ухватилась, замерла, чтобы перевести дух, но тут крепкая рука дёрнула её к себе изо всех сил и Лилька, сама не поняв, как это произошло, буквально взлетела на корабль. Лилька только ойкнуть и успела. Хотела, было, возмутиться, но матрос уже не обращал на неё никакого внимания, подхватывая очередных пассажиров. Слегка переведя дух, она на подкашивающихся ногах проковыляла на корму, где и уселась с огромным облегчением на деревянную лавочку.

Катер отплыл от пирса. Лилька облокотилась на поручень и стала вглядываться в медленно проплывающий мимо берег. Деревца, рощицы, поля, домики и деревушки, коровы, птицы… Птицы Лильку особенно заинтересовали. Почему-то было очень много ворон. Как над свалкой какой-нибудь. «К чему бы это?» - удивилась юная зоологиня и решила хотя бы временно не верить в плохие приметы.

Солнечные пасторали согревали  душу и успокаивали нервы. Вороньи стаи остались позади. «А может, всё будет не так уж и плохо», - подумала Лилька с надеждой.

Рядом послышались громкие, раздражённые голоса. Лилька скосила глаза и увидела двух парней в джинсах и майках, которые, не обращая ни на кого внимания и, бурно размахивая руками, о чем-то жарко спорили. Лилька невольно вслушалась. Спор шёл, естественно, о бабах. А о чём же ещё?! Наглецы подробно обсуждали различные части принадлежащих им на добровольных началах тел и никак не могли договориться, чьи лучше.

Лилька возмутилась. Нет, ну, а как было не возмутится?! И, видимо, это чувство так явно отразилось на её лице, что один из парней замолчал и, положив свою руку на плечо приятеля, остановил спор. Или это случилось оттого, что Лилька громко хмыкнула, не сдержавшись?

-                            Вам что-то надо? – спросил он театрально вежливо. Конечно, надо было бы благоразумно промолчать, но Лилька жутко не любила, когда с ней говорили подобным тоном, и сдерживаться не стала.

-  Мне? Нет! А вот вам, судя по всему, помощь просто необходима.

-  По чему это судя?

-  Думаю, что литра два брома вам бы не повредили! Может быть, тогда поговорили бы о чём-нибудь другом! О вечном, светлом и пушистом!

-  Ох, какие мы язвы! И вообще, вам, мадам, никогда не говорили, что подслушивать нехорошо?

--  Мадемуазель, с вашего позволения, - гордо задрав подбородок, заявила Лилька - она уже закусила удила и её понесло.

-  Ма-де…, простите, что?

-                            Муа-зель, - небрежно пояснил приятелю второй, - что в переводе означает: «Моя зель».

-                            Во-во! Осталось только выяснить кто это такая – «зель» и нужна ли она мне, или, например, тебе, Серёга.

-                            Не! Джонни, мне никакие «зели» не нужны, даже «ма-де»

-                            Кстати, а ма-де ин где?

Парни расхохотались. Они всё смеялись и смеялись, а Лильку начинало потихоньку потрясывать от нарастающего гнева.

- Слушайте, да ведь вы тут так орали, что вас слышали все! Я, наверное, даже узнать смогу ваших девушек, если, конечно, когда-нибудь их встречу. Вот интересно будет посмотреть на их лица, когда они узнают, что вы тут о них наговорили.

- Не стоит нарываться, милочка!

- Да, ладно тебе, Джонни! Прекрати! Что ты к девчонке пристал? С цепи, что ли сорвался? – снова вмешался Серёга..

- Ну, вот, защитник нашёлся! Шутю я! Шу-у-утю!

Лильке показалось, что она сейчас просто лопнет от злости. Это надо же, её всю трясёт, а он, оказывается, шутит. Негодяй! Проговорив про себя дежурный набор непечатных выражений, она оторвала от палубы чемодан, и гордо задрав кверху подбородок, прошествовала на нос катера.

Там народу было гораздо больше, чем на корме, и Лильке не сразу удалось найти посадочное место. К тому же, на носу было совсем плохо с тенью. Лильке сразу стало очень жарко, и она, вытащив из кармашка носовой платок, принялась им обмахиваться что было сил. Платочек помогал мало,  и Лилька пообещала себе обзавестись китайским веером, который совсем недавно видела на картинке в какой-то книге. Веер был прикольный – видом напоминавший ракетку для пинг-понга, но, судя, по нанесённому на него рисунку сделанным из шёлковой ткани, обтягивающей что-то вроде твердого круга на палочке. Он-то уж точно подогнал теперь к её лицу целые потоки свежего воздуха, который где-то в полуметре от пылающего лица должен был быть намного прохладнее и свежее. Всё-таки река! «Свинство какое, а не река! - констатировала Лилька. – Это ж надо жара какая!»

Промучившись еще никак не меньше часа, Лилька с облегчением услышала объявление о нужной ей остановке. Лилька тут же мобилизовалась, сделала глубокий вздох, сжала пару раз кулаки для поднятия мышечного тонуса, подтащила чемодан к дверце в борту и принялась вдохновляться на очередной подвиг по преодолению трапа. И в этот самый момент вдруг откуда-то из глубин испуганного подсознания всплыло жуткое видение: страшный, услужливый матрос, дающий ей сильный пендель коленом ниже спины. Видение было столь ярким, что она даже оглянулась в поисках матроса. Судьба подвига повисла на волоске... Но мучиться не пришлось. Во-первых, борт катера оказался совсем близко от пристани, а во-вторых - перекинутый оттуда трап оказался шириной метра в два.

Оказавшись на суше, Лилька перевела, было, дух, но… Она неожиданно обнаружила себя стоящей на узкой полосе песка, примерно в пяти метрах от вертикальной высоченной стены.

 «Высокий берег», - пронеслось в её голове. Тот самый, из учебника природоведения. Высокий берег и лестница! О! О! О! Жуткое зрелище! Вверх по стене ползла, уходя в самое небо, лестница. Это была не простая лестница. Это была выдающаяся лестница! Какой-то очень злобный волшебник перенёс её в порыве безумства из самой Одессы, не иначе. Она была, конечно, уже той, что так пугала Лильку в «Броненосце Потёмкине», но уж точно не короче. Даже длиннее, наверняка длиннее, просто из вредности и по закону подлости. Неровные, разной высоты и ширины бетонные ступеньки уходили вверх, и не было им числа!

Слёзы подступили к глазам, сердце переместилось куда-то в горло и забилось там часто-часто.

Она с надеждой повернулась в сторону катера с утешительной мыслью о незамедлительном побеге, но тот уже отчаливал от пристани… Надо было решаться на восхождение! Другого выхода просто-напросто не было. Не выкликать же на помощь страшного матроса, наверняка затаившегося в засаде и поджидающего свою жертву. «Я одолею! Я сделаю это! Я смогу!» - решительно соврала Лилька сама себе и начала восхождение.

Она шла вверх и считала ступеньки. Не потому, что ей было так уж интересно их количество, а просто по давно устоявшейся привычке всё считать. Преодолев первые пятьдесят ступенек, она оказалась на площадке, где уже отдыхали несколько человек. Лилька посидела пару минут на чемодане, подышала носом, потом ртом, потом опять носом и снова пошла.

На семьдесят третьей ступеньке она заметила маленький цветочек, проросший сквозь трещину, и получила повод притормозить, дабы внимательно изучить его строение.

На сто двадцать третьей ступеньке её обогнали те два парня с катера. Тот, которого приятель назвал Джонни, обернулся и с любопытством заглянул прямо в Лилькино лицо. Второй что-то сказал ему, они рассмеялись и быстро побежали вверх. И даже не предложили помочь! Тут Лилька вспомнила бабу Симу с приподъездной лавочки, которой иногда таскала из магазина всякие деликатесы. Баба Сима их просто обожала, помня о своём благородно-аристократическом происхождении, – права она, конечно, права: молодёжь нынче совсем отбилась от рук, а парни – сплошные хамы! Теперь Лильке ко всему проему захотелось ещё и есть. Воспоминание о бабе Симе пришлось совсем не кстати. Старушка любила покушать. Главным её пристрастием являлись миноги горячего копчения, к которым требовались ещё и лимоны. Всем ведь понятно, что без лимонов приличные люди миног не едят! С миногами проблем не было – их продавали в соседнем хранилище рыбных трупиков, а вот лимоны… За ними Лильке приходилось буквально охотиться. Вспомнив о лимонах, Лилька почувствовала, как рот заполняется слюной, и ей нестерпимо захотелось плюнуть. Она осторожно огляделась и обнаружила, что стоит на лестнице совсем одна. И плюнула на желтоватую, выгоревшую под знойным солнцем травку. Сразу стало легче. Она вытащила из сумки бутылочку с тёплой водой, которую вечно таскала с собой на предмет утоления жажды, отхлебнула, плеснула водой на многострадальную травку, запихнула почти пустую ёмкость в сумочку и снова сосредоточилась на восхождении. С трудом сжала кисть жутко болевшей руки, и, подтянув чемодан повыше, пошла.

Она отдыхала ещё несколько раз и упорно двигалась вверх.

Сто семьдесят вторая ступенька была совершенно обломанной, и через неё пришлось перелазить. Лилька сделала это легко. Без монстра. Того пришлось вытягивать наверх, встав на коленки. Тут её как раз посетило второе дыхание. Двести тридцать вторая порадовала обёрткой от плавленого сырка «Дружба» и фантиком от карамельки «Дружок». «Ага, - решила Лилька, - тут живут очень дружные люди».  Она упорно ползла вверх, толкая чемодан коленками – то одной, то другой. На юбилейной двести пятидесятой степени зеленой краской было написано три слова. Два совсем  похабных и одно не очень. На триста восьмой у Лильки вдруг открылось третье дыхание. Но пропало первое, второе и четвертое. Перед глазами рядами слева направо неспешно поплыли звезды и серебряные червячки в связи с чем Лилька тут же вспомнила любимого Ходжу Насреддина, который однажды взялся от этих самых червячков лечить спортивными упражнениями какого-то обленившегося богатея. Воспоминание Лильке не понравилось. Она ведь никакой богатейкой не была. Хотя спорт бы ей не помешал…

Она заметила, что жадно, как рыба на берегу, ловит ртом воздух. «Все верно, - объяснила себе Лилька, - я уже вошла в разреженные слои атмосферы. Еще через сотню ступенек выйду в открытый космос».

Трёхсотая юбилярша была именной. Некий Ипполит каллиграфическим почерком с помощью красной масляной краски навсегда заклеймил её своим славным именем.

Ступенек оказалось триста пятьдесят! 

Наконец, добравшись до самой вершины и, увидев перед собой заасфальтированную дорогу, Лилька чуть не рассмеялась вслух. Такой великой, могущественной и гордой она себя чувствовала. Даже чемодан показался как-то легче. И можно уже даже не обращать внимания на трясущиеся руки, голову, в которой глухо шумел почему-то морской прибой, и стучали тайские барабаны. Триста пятьдесят ступенек – это не хухры-мухры, этим можно гордиться и в будущем даже хвалиться перед потомками!

 Лилька перешла через дорогу, потом через широкую площадь, вокруг которой располагались дома, домики и домищи. Направо вверх уходила дорога-пандус - на высокий холм, где и располагался, как тут же выяснилось, вожделенный пансионат. Огромная вывеска-указатель самым подлым образом указывала именно туда. Лилька непроизвольно сложила брови домиком, мысленно обозвала всех причастных к строительству пансионата, а также всех причастных к её тут появлению самыми грязными словами, которые только смогла вспомнить, стиснула зубы, прорычала нечто японское и двинулась к новой вершине.

Когда она добралась до регистратуры, сил не осталось уже совсем.

Несчастная тяжело дышала, мокрая футболка противно прилепилась к спине, а по лицу катились крупные капли пота. На стойке регистратуры зачем-то стояло зеркало и, случайно в него глянув, Лилька увидела красное, опухшее лицо с прядками волос, прилипшими ко лбу и вискам и со слипшимися ресницами.

«Ужас! Ужас! Ужас! Душ! Душ! Душ!» -  застучало молоточками в висках.

Регистраторша, наверняка привыкла к такому виду прибывающих и не проявила никаких эмоций. Выдала ключ, три раза повторила, что этаж четвёртый, а номер сорок четвёртый. Лилька сдержалась и не стала убивать не подозревающую хранительницу ключей и паспортов. Ну, откуда той было знать, что, представив себе лестницу на четвёртый этаж, вселяющаяся девушка окончательно озверела. И уж точно она никак не могла предположить, что эта самая девушка просто терпеть не может четные числа. Да, была у Лильки и такая болезнь – неадекватное, с точки зрения близких, отношение к цифрам. Почти как к живым существам, которые могут быть добрыми, злыми, полезными или опасными. Чётные числа, все, как один, были злыми и опасными. Нечётные – гораздо лучше, но и среди них попадались «неправильные». Например, цифры 21 и 37. Про 37 Лилька догадывалась, а вот чем  ей не угодила 21 - не могла понять и сама. Самыми дружественными были простые числа, ни на что, кроме себя и единицу не делящиеся. Лильке очень нравилась их независимость. 

И вот теперь её селят на чётный этаж, в комнату под чётным номером. Даже вдвойне чётным. Это не сулило ничего хорошего, и Лилька снова вспомнила о плохих приметах и зловещих предзнаменованиях.

Как покорительница высоты добралась до своего номера, она так никогда вспомнить и не смогла. Отперев дверь, Лилька напряглась в последнем усилии, отчаянно помогая себе мышцами рук, живота, а главное - щёк и швырнула фанерное чудовище на одну из трёх кроватей.

Лилька заперла дверь на хилую щеколду, и, скинув на стул почти все одёжки, с головой залезла под холодные струи воды, с хлюпаньем вытекающими из ржавого крана над махонькой, желтоватой от времени раковиной, одиноко притулившейся около двери. После водной процедуры она вытащила из чемодана полотенце, завернулась в него, сволокла монстра на пол и плюхнулась на кровать. Пружины простонали что-то жалобное и прогнулись дугой под уставшим Лилькиным телом. Сначала провалилось тело, а потом и Лилька. Она проспала часа два.

И спала бы, наверное, ещё целую вечность, если бы не настойчивый стук в дверь...

 


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 46 comments